в штанах

В облаке плазмы...

В 9 утра остановились настенные часы. Постояли-постояли, потом опять пошли, потом опять остановились и секундная стрелка ничтоже сумняшеся отправилась назад, на полпути задержалась, призадумалась и опять двинулась вперед, снова назад, чуть постояла, подребезжала, рванулась было вперед, прошла три шага и остановилась в нерешительности, а потом опять начала отсчитывать деления назад. Забавно наблюдать, как часы идут назад. Чувство нереальности (алисости-в-стране-чудес).
Из-за мощной вспышки на Солнце – Землю сегодня обещали накрытую облаком плазмы. В облаке плазмы совсем свихнулись часы. В облаке плазмы не получается исчислять время. В облаке плазмы я стояла и смотрела на секундную стрелку, как она из последних сил, потрескивая и конвульсируя, пытается идти вперед, но почему-то движется назад. И представлялось мне, как она начинает ускоряться и отматывать время назад, и всё происходит как в кино во время обратного движения ленты, и вот уже три недели долой: ноябрь и еще все живы и здоровы, еще нет ни больниц, ни капельниц, и человек сидит на кухне и ведёт какой-то бытовой необязательный трёп (который так раздражал раньше – а сейчас: слова бы дурного не сказала!). И вот я сейчас выйду из комнаты и отправлюсь на кухню (чтобы выбросить в мусорку сломанные часы), открою кухонную дверь – а он там сидит за столом, как ни в чем не бывало и улыбается смущённо, как это он всегда делал, мол, извиняйте, вот он я. И я тут же хлопну себя по лбу: Семён Семёныч, бродяга, ну, конечно, ты здесь, где же тебе еще быть, да как мы могли поверить в твой уход, ловко ты нас провёл, однако!..

В облаке плазмы так легко представлять себе всё это...

...Во мне теперь как будто два человека: один уже всё понял и признал, истерически рыдает при любом воспоминании, прикосновении, бьется в конвульсиях, швыряет вещи о стену и крушит мебель, обращает кулаки к небу и грязно ругается, – а другой недоуменно смотрит на всё и думает, что это какая-то ошибка, что тот, из кухни, просто вышел, допустим, в магазин и почему-то там задержался, но скоро он вернется и всё будет как раньше, потому что по-другому просто не может быть, по-другому быть не должно, ни по каким физическим и метафизическим законам: слишком плотно пространство занято им, слишком материальны воспоминания и образы, можно рукой коснуться, иногда я прямо-таки хожу сквозь него, протискиваюсь, оглядываюсь и оступаюсь, – и поэтому он не может никуда деться, как не могу никуда деться и я сама (в себе и от себя), и весь этот вещный мир (в себе и от себя), – а иначе зачем всё это, зачем оно всё было-то, зачем оно вообще у всех бывает – вся эта жизнь, смерть, Алиса, Семён Семёныч, часы, кухня, быт, необязательный трёп?..
доктор едет едет

^&*$)%#^8*:%№)**;!;@&*#^

В первые часы (стремительно нарастающего) головняка почему-то на ум приходят всевозможные пытки в историческом контексте: святая инквизиция (с ее сапогом, ведьминым креслом, дыбой), тайная канцелярия (с ее колесованием, четвертованием, на кол сажанием), гестапо (с его несть числа изощрениями!), прочие разведки и контрразведки, да и более ранние – простые непритязательные обычаи живьем закапывать в землю, снимать скальп, разрывать деревьями, распинать, скармливать, замораживать и т.д. и т.п. И натуралистические картинки эти имеют под собой явный посыл: мол, потерпи, у тебя-то еще по-божески, другим хуже было.
Где-то на третьем часу протекания мигрени уговоры в адрес собсного головного мозга заканчиваются – и начинаются проклятия. Часу на пятом проклятия тоже выдыхаются – и включаются мышечные судороги и скрежет зубовный. На седьмом остается сплошной голый скулеж (с подвыванием). На девятом – стойкое желание разбить башку обо что-нибудь, чтобы уже всё закончилось наконец. И когда, уже часов после 12 нахождения в этом состоянии, чувствуешь, что всё, абзац, ничего не помогает, – вдруг проваливаешься (точнее, судорожно опускаешься) в долгожданный вымученный сон (который гораздо, гораздо раньше должны были обеспечить снотворные!). Сон этот рваный и дерганый, потому что даже сквозь его медикаментозную толщу чувствуется физический дискомфорт, в любой момент готовый вырвать тебя наружу, но зато чувствуется и то, как мерзкий кусок арматуры, который всю ночь шуровал в голове, постепенно истончается, превращаясь сначала в штырь, потом в гвоздь, а потом и вовсе испаряется, зарастая плотью – свежей, розовой, благодарной, лишь отдаленным эхом напоминающей о прежних корчах.
Но, после определенного количества обезболивающих, снотворных, миорелаксантов и ноотропов, употребленных в пылу борьбы, еще некоторое время в этой жизни ничего не хочется: ни делать, ни говорить, ни думать, никуда ходить, никого воспринимать, да и вообще как-то очень странно – быть. Дня два или три. Что воля, что неволя – всё равно.

…В детстве я зачитывалась Фенимором Купером и Майн Ридом, была в восторге от индейцев, мы частенько в них играли, были вождями с перьями из папоротника и березовыми стрелами. Понятие снятого скальпа тогда в моем воображении находилось где-то недалеко от снятой шляпы. Или снятого парика. И вот мы скакали, скакали, встречали бледнолицых, быстренько изничтожали, снимали скальпы – и скакали домой обедать, с чувством выполненного долга.
Гораздо, гораздо позже я сумела представить суть. Как с головы живьем сдирают кожу. И остается окровавленная кость, мясо, мышцы, жилы. И глазные яблоки. И сплошная боль.
(Я очень разочаровалась в индейцах...)
вечность - это мы

🌈⛅✈⛰↩↪

Гора. Мотодельтаплан. Женя, пилот, я с ним летала в прошлом году. Краткий инструктаж. Экипировка: куртка-непродувайка, шлем, перчатки – очень холодно наверху. Готовность номер один – и вот оно, долгожданное: от винта! – рулёжка, секунды разгона, а потом резко вверх! ✈
Мышцы и нервы перекручены, как канаты, натянуты и звенят (и вовсе не в переносном смысле!). И – ни с чем не сравнимое чувство отрыва от земли: доли секунды – и вот ты уже летишь, а мир остается внизу, покинутый и сиротливый. Даже немножко жаль его, но при этом мысленно потираешь ручки: так тебе и надо, мир, поживи-ка без меня, да и я без тебя отдохну немножко! 😈
Мотор ровно гудит, дельталет чуть потряхивает в воздухе - набираем скорость и высоту. Стремительно уменьшается взлётка, ангары, машины; парапланеристы остаются парить далеко внизу. Крошечные люди в игрушечных домах, узкие змейки автодорог, седые, изломанные горы прямо по курсу.
Пять минут – полет нормальный: мышцы постепенно расслабляются, легкие перестают жадничать, захватывая воздух, пружина в животе медленно разжимается.
И начинается ловля кайфа! От полёта. От преодоления земного притяжения. От хрупкости держащей тебя конструкции. От ветра, бьющего в лицо, продувающего до костей. От того, как ложится на крыло машина при повороте. И от того, какая высота под тобой…
Пилоты, которые зависят от перемещения воздушных масс, летают обычно на рассвете и на закате, чтобы избежать турбулентности. Вот и мы – в закат уходим. 🌄
Под нами море, изрезанное бухтами, на востоке береговая линия просматривается аж до мыса Ильи, до феодосийского маяка (который мы с Севой и Надей таки нашли!), на западе – Карадаг, биостанция, Лисья бухта, и дальше Меганом, как всегда, в синей дымке. На море штиль, облака отражаются в водной глади и, когда идем над морем, будто в зеркальный лабиринт попадаем: небо вверху и внизу. Два неба! И мы – между ними! Минуты через три настигаем огромную гряду кучевых облаков и идем рядом с ней, чуть повыше. Подсвеченные солнцем, облака очень красивы, переплетаются, громоздятся друг на друга, создавая нереальные очертания! 🌫
Женя специально хочет показать мне всё, что только возможно, поэтому мы направляемся прямо к облакам – и тень от нашего дельталёта в радужном ореоле ложится на них и спешит за нами, то приближаясь, то удаляясь. Облака как белый экран, солнце – световой проектор, и мы, сквозь воздушно-капельные потоки, отражаемся – радугой! Это оптическое явление называется "глория". 🌈
А потом мы входим прямо в них – вот она, моя мечта, поблуждать в облаках! – ничего подобного я не испытывала никогда в жизни! Вокруг всё белое, ничего не видно - куда лететь? Ориентиры пропадают: где небо, где земля? Верх, низ, право, лево – всё теряет смысл, как теряют его фразы, обращенные к тебе на незнакомом языке.
И обнаруживается невероятная штука: когда нет никаких ориентиров, то и себя перестаёшь ощущать. Как объект, как физическое тело. Как точку отсчета (пуп земли 😂). Потому что невозможно существовать – в нигде. Невозможно быть кем-то – в нигде. Невозможно упасть и разбиться – в нигде. И невозможно бояться – в нигде.
В общем, не успела я толком испугаться или удивиться (и обдумать пришедшее в голову), как облачная пелена стала редеть, рваться, и мы вышли через разрывы наружу. А там – снова мир с крохотными поселками и домами, с солнечным светом и вершинами гор!

Перед возвращением Женя уточнил, будем ли крутить виражи (пилоты всегда спрашивают об этом) – будем, а как же! – и тут началось! Горки и пикирования – это ладно, к ним я почти привыкла, но потом пошли спирали, причём под углом, значительно большим, чем я могла себе представить: дельталет кренился, кренился, пока земля не перевернулась через крыло, это было настолько неожиданно, что я успела только подумать: ой-ой, происходит что-то не то, земля почему-то не на месте, и продолжает дальше переворачиваться, наверно, сейчас будет мертвая петля, но какая, к чёрту, петля, ее же невозможно сделать на дельтике, аэродинамика не позволит, – тогда ЧТО ЭТО? Вот тут я точно испугалась, при этом кайф от полета никуда не делся – а секунду спустя меня накрыло чувство нереальности, отстраненности, будто это всё не со мной происходит. Это просто не может со мной происходить! Потому что в здравом уме и трезвой памяти я не могла на такое согласиться, это какой-то абсурдный сон, который даже не мне снится! А раз это не со мной, то значит и нет ничего страшного, значит, и навернуться мы не можем, то есть, возможно, это кто-то другой рухнет с моим сном в голове, но не я...
А потом Женя – раз! – и через другое крыло нас перевернул, и землю вместе с нами. И это опять было страшно, и это было неотвратимо, мне оставалось только в этом участвовать, с ужасом и восторгом, не понимая, что происходит, – но я была согласна со всем, что происходит, согласна, чтобы он и дальше крутил виражи, а я еще побыла в этом состоянии, когда меня нет, и мне не надо ни о чем беспокоиться.
Это же так приятно – отключать себя на время, или мир вокруг себя. Убавлять его звук, свет, мощность. Потому что он очень громкий, шумный, быстрый, едкий, раздражающе назойливый.
Я раньше думала, что я адреналиновый наркоман – потому что мне всё время нужны острые ощущения. Но, возможно, дело не в этом, а просто это такой способ отключить мозг. Он у меня только на адреналине отключается...
Еще несколько раз Жениными усилиями земля и небо переворачивались, а потом мы пошли на посадку. Причем посадка, как ни странно, меня всегда впечатляет меньше, чем другие элементы: шлёп, и всё, ты на земле, глуши мотор. 😪

А Женя, мне кажется, лучший пилот из всех, какие у меня были. Он тот еще адреналинщик, но при этом уверенный и невозмутимый, – и крутить разные виражи под его управлением я буду снова и снова – столько, на сколько меня хватит!
вечность - это мы

🌍🚅🎒☀️🌊🍁🗓

…А до этого был отвратительный период на работе, так, что в отпуск уезжала в диком раздрае, с глухой яростной мыслью не возвращаться – всё, хватит с меня абсурда и лицемерия! Такое негодование, густо замешенное с горечью и обидой (ложку можно ставить – не упадет!) – и желтая ярость, слепящая глаза, застилающая горизонт, отравляющая любой пейзаж, любое мгновение!..
Я люблю свою работу, но кроме книг меня там ничто не держит. Кроме книг и, пожалуй, детей – ловить в библиотеке нечего.
(Всё же чуть богаче ловля, чем над пропастью во ржи…)

…А потом был ночной Казанский вокзал с громадной двухэтажной «Таврией», и сказочное везение в виде отдельного купе, маячкового, уютного, со звёздным куполом окна над запрокинутой головой, или, по прошествии времени, залитого облачной синевой, с рыжей солнечной акварелью в окне. А потом были поля и луга, дороги и поселки, станции и разъезды, ритмичный стук колес, раскачивающаяся на поворотах «Таврия» (двухэтажная высота! – поверх перелесков, поверх встречных товарняков), невероятный Дон в осеннем разливе, черная громада моря, Крымский мост, ночной, пустынный, одиноко подсвеченный, – железнодорожное полотно, струящееся сначала рядом, а потом много выше автострады – и темные воды Керченского пролива под бетонными сваями, и разбросанные пригоршни огней по обоим берегам…
А потом был рваный беспокойный сон под стук колес, и во сне – бегство от лунного света, станционных прожекторов, встречных фар, и звука будильника в темноте дорожной ночи…
А потом – предрассветная станция, чуть прореженная фонарями темень, зябкий ветер, высадка десанта, руки в карманах, капюшон на голове, рюкзак за плечами, – и Сева с Надей на перроне, высматривающие мой поезд, бегущие мне навстречу, призрачные и нереальные, тоже в толстовках и капюшонах, – растрепанные, невыспанные, безумные и веселые.
А потом была гонка по шоссе до пункта назначения, знакомый дом на знакомой улице, рассветные хлопанья дверьми, шепот и чертыханья, разгрузка вещей и попытка догнать остатки сна – как уходящую в глубь полуострова «Таврию»…
А потом – топот и гомон проснувшихся детей, завтрак в тенистой беседке, кофейный пар, запутавшийся а виноградных лозах, блики солнца на столешнице, теплые каменные плиты под ногами, встречи и возгласы узнавания, общие темы и воспоминания, старые знакомые, прыгающие в такси до аэропорта почти сразу же после приветственных объятий…
А потом были игры и смех, поездки и прогулки, поиски аварийных причалов, неведомых озер, заброшенных маяков, гонки на машине по горным дорогам, по междугородним трассам, адреналин, звенящий в ушах, гулко бухающий в сердце, – и быстрая осенняя мгла, съедающая пространство, и внезапные фары редких встречных автомобилей, и едва угадываемый рельеф гор по обочинам, и штормовое море, захлестывающее причалы, гудящее, как сто тысяч труб преисподней!
А дальше – уютные вечера на высокой веранде, и вокруг по всему поселку, куда ни глянь, – светильники в листве вечерних беседок и мансард, увитых виноградом, террасы с креслами и пледами, звон бокалов, смех, разговоры, собачий лай и гитарные переборы… И яростно ревущее вдалеке море, и спокойные отрешенные горы, и белый храм в предгорье, различимый даже в темноте, и густо усыпанное звёздами небо с оранжевым Марсом в сердцевине…
А потом – постепенное угасание мансард, одна за другой, – и я, остающаяся на террасе в ночи слушать вой ветра и моря, разгадывать звездные позывные. Книжка, кружка с чаем, плед, капюшон, музыка – и чувство счастья, сознание необходимости и непреложности происходящего (всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе), ощущение точного попадания в место и время – как давно у меня этого не было, я даже стала забывать, как это бывает, утрачивать навыки прицельных падений в экзистенциальные дыры и межпространственные порталы…

Вот он, мой антистресс – свобода и безоглядность! – и теперь я намерена оторваться по полной: полетать на всем, что летает, погонять на всем, что имеет колёса, взобраться на всё, что заслоняет горизонт, помедитировать обо всём, что откликнется, – в общем, побыть собой, какая я есть, какой я себе нравлюсь, но какой в последнее время, по разным причинам, не позволяла себе быть… 😇
в штанах

Завтра, завтра, не сегодня! - так лентяи говорят...

Тольятти - Самара - Казань - Свияжск - Елабуга - Тольятти...
Куча мест и впечатлений))
И - Елабуга, я туда лет десять собиралась! Собралась вот...
Два месяца прошло, никак не могу сформулировать русским по белому.
То ли времени нет, то ли никак не утрамбую мысли в голове, то ли недостаточно хреново по жизни, недостаточно осенне (дождливо, плаксиво - нужное подчеркнуть).
В общем, пока только фото; текст будет, но как-нибудь потом.

Елабуга


Collapse )
вечность - это мы

Суета сует и томление духа

Мы сейчас списываем ветхий фонд – книги 50-90-х, вышедшие из оборота, старые, потрепанные, замусоленные, залитые водой, иссушенные батареями центрального отопления, изъеденные плесенью и грибком, пожелтевшие, почерневшие, рассыпающиеся на молекулы и атомы, никому не нужные, не слишком известные, в современности не востребованные, никем не читаемые.
За каждой из этих книг стоит автор, стоит человеческая жизнь со всеми ее радостями и печалями, надеждами и потерями, взлетами и падениями.

Не могу отделаться от мысли, что, вот, днями и ночами напролет они кропали свою нетленку, подбирая слова и шлифуя фразы, оттачивая смыслы; они ходили по редакциям, обивали пороги издательств, мучительно переживали отказы и ликовали от счастья при виде состоявшихся публикаций, хвастались свеженькими тиражами перед родными и друзьями, с гордостью подписывали авторские экземпляры, они готовы были душу продать за возможность писать и публиковаться, это было так важно, это было дело всей жизни; они послушно соглашались быть номенклатурщиками и стукачами, они истово сопротивлялись номенклатурщине и стукачеству, они боялись КГБ и ненавидели власть, они любили политбюро и верили в светлое будущее, они хвалили книги коллег, они ругали книги коллег, они зевали на партсобраниях, а после читали школьникам лекции о своем великом трудовом и творческом пути, они писали в стол, надеясь на что-то, они писали в стол, опасаясь всего на свете, они чахли на партийных должностях, уходили в отказ, бежали за бугор, философствовали в котельных и дворницких, гнили в лагерях, умирали в больницах и богадельнях, отправлялись по этапу, пили в отсутствие публикаций где-нибудь в подворотнях, а на вырученные гонорары – в буфете ЦДЛ; они мучились, горели, страдали, искали пути и смыслы, ненавидели и любили, посвящали свои стихи и прозу любимым, изменяли женам, бросали детей, предавали друзей, подсиживали коллег и собратьев по перу, ревновали к чужой славе, популярности, таланту, а в редких случаях имели достаточно благородства и мужества, чтобы признавать и даже поддерживать чужой талант; они сходили с ума, уходили из дома, бродяжничали, спивались, кончали жизнь самоубийством, дебоширили, дрались, стрелялись на дуэлях, мучились похмельем, одалживались деньгами, клялись в вечности и верности, страдали манией величия и одновременно комплексом неполноценности, они врали и приукрашивали, при этом по-детски верили, что их простят, поймут и полюбят, ну потому что невозможно их не любить, таких талантливых и непосредственных, они верили в свою значимость и уникальность, и на кухонных междусобойчиках рассуждали о бренности бытия, полагая, что их это не коснется, рассуждали о судьбах мира, подразумевая величие их собственной отдельно взятой судьбы, они думали, что всё это будет вечно, потому что рукописи не горят и мысль изреченная, может и ложь во многом, но прочно занимает свое место во времени и пространстве – не сотрешь, каленым железом не выжжешь…

А потом они умирали, но осознанием, что после них останется их драгоценный выстраданный труд. И было не жалко (и не зазорно, а большинстве случаев даже радостно) положить жизнь на это, искренне полагая, что оно имеет какой-то смысл. Какой-то очень большой, вечный, неоспоримый, космический смысл. Некоторым хватало и малого, бытового, сиюминутного, локального смысла. Несмотря ни на что, они были счастливы, идя своим путем (каким бы он ни был). А это оправдывает многое.

Но в конечном итоге – всё суета сует и томление духа.

Прошло каких-то 50 или 30 лет – и никому уже не нужно и не интересно всё, чем они там горели и мучились.

И я теперь, методично, за книгой книгу, списывая их жизни, думаю: зачем всё это было? Вся эта невероятная энергия, эта энтропия?

Вот и сейчас, глядя на то, как люди суетятся, как стараются переплюнуть друг друга, перегнать, перещеголять, поучаствовать в как можно большем количестве шоу мероприятий, охватить как можно больше подписчиков, собрать как можно больше просмотров и лайков, – ЗАЧЕМ?

Какой от этого эффект, кроме собственной (весьма кратковременной) значимости в локальном смысле и постоянного неоправданного засорения эфира – в глобальном?

(А еще – под книгоиздательские нужды вырубаются леса, люди в типографиях травятся свинцом и хромом, полиграфические комбинаты выбрасывают вредные отходы, тысячи машин загрязняют атмосферу, развозя тиражи по разным городам. Чтобы я в один прекрасный день всё списала к чертям!)

Работая в книжной сфере, я сталкиваюсь с немалым количеством невостребованного (неоправданного) бумажного хлама. И всегда испытываю досаду, сожаление и грусть. (Когда-то давно я это назвала синдромом работника книжного магазина.) Слишком много ненужных книг. Слишком многое из написанного – не имеет необходимости. И не являет ценности.

П.С. Если бы я могла не писать, я бы не писала.
в штанах

📽🎞📺👀

Была не то чтоб улица уныла,
но не горело ни одно окно,
как будто просто улица уснула,
не досмотрев кино.

Где из кафе,
                     взмахнув, разбивши чашки
(как бьют сердца, иллюзии, мечты),
бежала, каблучками простучавши,
совсем не ты...
                         (Но даже если ты!..)

Произнеся заклятье слово в слово,
сквозной бежала уличной дугой:
«И на метле, и в ступе я готова –
но по земле отныне ни ногой!»...

Не повинившись и не заскучавши,
не пожелав – ни встретить, ни обнять –
так разбивают и сердца (и чашки),
так говорят: «Полцарства за коня!».

Но вспоминали плиты тротуара
сквозь городской неистребимый гул,
как брел веселый человек с гитарой,
прошел, помедлил, кажется, свернул.

И фонарям рассказывали лужи,
что этот странный беспокойный тип
глазел на них, шагая неуклюже,
был счастлив и насвистывал мотив.

Что дальше там?
                             Сюжет непредсказуем.
Столкнулись двое, в арке, на ходу,
без извинений и благоразумий,
и не имея ничего в виду.

Ах, оступилась, –
                            что там? – прикоснулась, –
распался мрак, послышался напев!..
Но только вот ведь улица уснула,
на середине фильма захрапев.

Как будто – раз! – и схлопнулась картинка.
Как будто – раз! – и выключился звук.
Ни пены дней, ни сора, ни тростинки.
Ни грустных лиц, ни мечущихся рук.

На пустырях тревожно-одичало
цвела тоска-полынь-белиберда,
и фонарями улица качала.
Всё это было... будет... но когда?

И это мрак, с которым не поспоришь:
куда ни кинь,
                      откуда ни взгляни...

Но нет конца у всех моих историй –
и это то, о чем вообще они!
вечность - это мы

🔥🎸🎼🎵🎶

Вожатый Саша взял гитару,
исполнен важности мгновенья, –
и сразу смолкли тары-бары,
и ветра шум, и треск поленьев
в костре ночном,
и плач кукушки,
звон котелков и стеклотары...
И лежебокой на опушке
зашевелился звук гитары.
Зашевелился, приподнялся,
шагнул вперед, расправил плечи,
и заструился – в темпе вальса,
в потоке памяти и речи.

От недоваренности каши
до недоеденности хлеба –
мы молча слушали, как Саша
с пехотою уходит в небо.

Как он блуждает ночью лунной,
пестрит Арбатом акварельно,
как строит дом и правит шхуной,
презрев огни Святого Эльма...

...И только комары, заразы,
всё суетились, нас кусая, –
когда из сердца каждой фразы
взмывала музыка босая.
вечность - это мы

🌤🌬💦🌿🌼💐

В моем окне любимая картинка:
упрям ручей и ветер босоног.
И если есть у осени грустинка,
то у весны – охриплость и озноб.

Пока весна стеснялась и решалась
войти в леса, пробраться на жнивье, –
уже в лесах ворочалась шершавость,
а на жнивье – обветренность ее.

Как нам узнать, дождаться и не сглазить,
пока ветвями выпушится март... –
Какая есть изюминка в рассказе?
Какой в стихосложении азарт?

Венец творенья – вишенка на торте!
Хотя свечей мерцающий узор,
как жар горя, картины не испортит
(поскольку с ними дядька Черномор).

Прости, мон шер,
легло некстати в рифму,
всей ерундой, бессмысленностью всей.
А после, ветерком заговорив нас,
промчался королевич Елисей.

А дальше Лель с разноголосой дудкой,
кудрявый Лель, веселый пастушок –
с весенней песней, солнечной побудкой
по всем садам, танцующий, прошел.

А дальше, тот, который вел кругами
(и не давал итоги подвести), –
тот музыкант, осиротивший Гаммельн
и нас с тобой забывший по пути.

А после – много, много их, знакомых
(что пожелали в вечность прорасти),
незамутненных, детских, беспокойных
и бесноватых (Господи, прости)!

И быстротечных, и нерасторжимых,
едва живых, как свечи на ветру,
рабов своих пленительных ужимок –
как Ланселот, и Гамлет, и Мальбрук.

И был бы лирик, если б не был циник
(такое вот прекрасное клише):
и Дон Жуан, и Фаустус, и Мцыри –
что по весне рождаются в душе.
пожалуйста, приручи меня!

Нет я не Пушкин я другой с ружьем наверное Тургенев

Наконец проснулись лесные обитатели. Насекомых тьма, рая больше нет. Ящерицы и лягушки снуют, значит, и змеи где-то на подходе. Еж вчера бродил по участку, пыхтел и шуршал. Увидев мой фонарик, остановился и замер. И я замерла. И стоим оба: кто кого перестоит.
Медведи тоже проснулись – один даже был замечен в лесах нашего района (о чем нам любезно поведал портал районной администрации).
Гулять по лесу теперь менее спокойно, но всё так же приятно. Район-то большой авось не у нас медведь вылезет!

Сегодня всё каких-то крупных птиц спугивала по пути. Буквально из-под ног вспархивали растревоженные пестрые птицы. А один раз из бурелома с диким треском вспорхнуло что-то огромное, тяжелое, светло-серое и устремилось в чащу. Это было так неожиданно, я отпрянула и не разглядела, кто это. Куропатка? Долго всматривалась, но большой птицы уже и след простыл. Воображаю себя Тургеневым на охоте. Правда, вместо ружья через плечо – зонтик.
Ну и что.
Диких птиц в буреломах тревожила. За ящерицами хвостатыми гонялась. Следы лосиной жизнедеятельности на тропе обнаружила. Так и до медведя догуляться недолго.
Вот, думаю, будет забавно: у всех ковид, а у меня – медвед 🐾 🙄